Сегодня в Арбитражном суде Тамбовской области состоялось очередное заседание по делу о нанесении ущерба пруду Рогатый в Токарёвском муниципальном округе. Там в сентябре прошлого года зафиксирована массовая гибель рыбы. Прокуратура считает, что в рыбоморе виновата Токарёвская птицефабрика и требует взыскать с неё сумму ущерба в размере 2 863 125 руб.

Дело рассматривается уже давно, позиции сторон мы подробно излагали в предыдущих репортажах. Позиции эти диаметрально противоположны.

Истец считает, что в пруду из-за сброса стоков птицефабрики погибло значительное количество рыбы: 884 окуня, 3450 плотвиц, 1645 щук, 2560 уклеек и 4 линя. Ответчик всё отрицает: сброс был, но в рамках полученного разрешения, рыбы погибло от силы несколько десятков штук, да и то не факт, что погибла она именно от действий птицефабрики.

Обе стороны приводят убедительные аргументы. На сегодняшнем заседании даже случались переходы на повышенные тона – вот такой был накал страстей. Юристы птицефабрики будто шли в последний бой. Но обо всём по порядку.

Есть два стула

Сначала судья допросила свидетеля – оператора тамбовской телекомпании, снимавшего сюжет про мёртвых рыб. Кадры из этого сюжета потом широко распространились по Сети. Мы тоже публиковали: там и мёртвые рыбы, и мёртвые птицы – все мёртвые.

Оператор, впрочем, ничего нового не сказал. Да, снимал, да, вид у рыб был не самый лучший, нет, рыб он не считал – его работа снимать, а не считать.

Интересы птицефабрики, как обычно, представляли три юриста: напористая блондинка, хваткий молодой человек с лицом отличника и скромная тихая девушка, предпочитающая молчание словесным перепалкам. Оппонировали им не столько представитель истца – прокуратуры, – сколько представители третьего лица: отдела государственного контроля, надзора и охраны водных биологических ресурсов по Тамбовской области – государственные инспекторы Илья Калинин и Дмитрий Зенин. Дмитрий Алексеевич лично обследовал пруд на лодке и занимался подсчётом погибшей рыбы.

Госинспекторы сразу зашли с козырного туза: предложили присутствующим ознакомиться с расчётом, согласно которому ущерб водоёму оценивался в 43,5 млн рублей. Потому что есть методика, по которой ущерб считается не в мёртвых рыбах, а всей экосистеме пруда в целом.

Этот расчёт к делу не относится, он сделан по аналогичному Рогатому водному объекту, но намёк был понятен: с птицефабрики могли бы потребовать гораздо большую сумму, чем заявлено. Так что «цените нашу доброту», как говорится.

Юристы птицефабрики такому не обрадовались и начали наперебой выяснять, что это за методика такая. По их мнению, методика совершенно неправильная. Даже тот факт, что этот расчёт был предоставлен исключительно в целях информирования, а в деле фигурирует совершенно другой, их не успокаивал.

— Если я правильно поняла истца, то они о чём говорят? О том, что, если вы не согласны с количеством погибшей рыбы, то есть иной установленный законом способ расчёта, — глянула в суть судья.

Да, можно считать каждую рыбку поштучно, а есть расчёт тотальный, по самому факту попадания неочищенных веществ в воду. Выбирайте из двух стульев, пожалуйста.

Раз рыбёшка, два рыбёшка

После этого сторона ответчика занялась занимательной арифметикой. Молодого человека с лицом отличника сильно волновал вопрос, как госинспектор смог пересчитать всю погибшую рыбу.

— Вот они плавали три часа. В часе 3600 секунд. Два часа – это 7200 секунд. Получается, что он считал больше одного экземпляра в секунду! Как это можно физически подсчитать? – вопрошал он.

Видимо, намёк, что если есть вопросы к количеству рыб, то можно и по-другому, до него не дошёл.

— Акт комиссионного обследования превратился в акт инспектора Зенина. Он отражает его личное мнение, и то приблизительное, — разорялся юрист.

— Там гораздо больше погибшей рыбы было, невозможно посчитать, — отвечал Зенин, опять же намекая, что для ответчика всё могло быть и хуже.

После этого госинспектор идёт с телефоном к судье, показывает ей фотографии мёртвой рыбы.

Дальше начинаются выяснения, почему каждый шаг не был надлежащим образом задокументирован.

— В итоге мы не имеем ничего! В акте обследования указано, что по всему периметру рыба плавала. А члены комиссии говорят о том, что видели от шести до сорока особей и только в одном месте, — идёт в атаку блондинистая защитница птицефабрики.

Претензии есть буквально ко всему.

— Это уже какая-то абсурдная ситуация получается. Пробы перепутаны, сроки их хранения истекли, маркировки стёрты. В акте указано, что пробы были заморожены, но микроорганизмы все бы перестали существовать, если бы пробы были заморожены. Соответственно, ни о какой заморозке речи не было, — блондинка сегодня в ударе. — У меня в принципе нет уверенности в том, что это пробы из того пруда. Всё опирается только на слова.

— Но какая заинтересованность у лаборатории, которая располагается в Московской области, производить какие-то такие манипуляции? — резонно спрашивает судья.

— Это не заинтересованность. Это обычная халатность. Если смотреть документы, это просто халатность, — убеждённо отвечает юристка. — Специалисты сами признались в том, что у них была стёрта маркировка. На одном этом основании можно эти анализы не рассматривать!

— Вода в этом озере идеально чистая, — язвит госинспектор Калинин.

— У нас есть пояснения, что рыба погибла не от сброса сточных вод, а от попадания донных отложений из пруда-накопителя, — судья пытается вернуть всё в конструктивное русло.

— Это не доказанный факт. Сначала говорили, что была аварийная ситуация, потом, что плотину промыло. Теперь якобы ил ушёл. Это всё доводы одного человека, — говорит представитель птицефабрики.

— Такие доводы, что в итоге в пруду всплыла рыба, — снова язвит Калинин.

Это не мы

— А какой-нибудь другой источник загрязнения вы можете назвать? – интересуется судья.

— Там есть населённые пункты. И вообще, могла подъехать любая машина и сбросить неочищенные сточные воды, — следует ответ, который кому-то может показаться логичным.

— Да, почему сразу иск к Токарёвской птицефабрике? – подхватывает блондинка. – Почему другие версии даже не рассматривались? Мы предоставили суду все документы, которые говорят, что мы здесь ни при чём.

— То есть вы сбрасываете донные отложения и считаете, что вы ни при чём? – задаёт коварный вопрос госинспектор Зенин.

— Чем это подтверждается? – парирует блондинка.

— Да у меня видео есть этих отложений, сброшенных вашими тракторами, — показывает видео ответчику и судье.

Но и видео, по мнению юристов птицефабрики, ничего не доказывает. Ни место по нему определить нельзя, ни то, что это именно их отложения, ни то, что они попадают в пруд. Ничем не пронять этих ребят.

— Но если вы утверждаете, что ничего не было, рыба не гибла, то почему же ваш специалист не захотел сесть и проплыть со мной, посмотреть? – всё ещё пытается что-то доказать Зенин.

— Его прогнали! – отвечает кто-то из троицы.
— А покажите на этого специалиста пальцем, — вскрикивает другой.
— Никто его не прогонял! – громко удивляется Зенин.
— Не повышайте голос, — обращается ко всем участникам дискуссии судья.

Все говорят одновременно. Понять уже решительно ничего невозможно. Однако вскоре всплеск энергии сменяется упадком сил. Стороны уже ничего не хотят доказывать ни друг другу, ни судье. Предложение судьи пригласить ещё какого-нибудь свидетеля не встречает поддержки. Видно, что все уже устали и хотят, чтобы всё закончилось.

Судья это понимает.

— Если нет вопросов и доказательств, которые стороны готовы представить, тогда нам надо с вами выходить уже на итог, — говорит она. — Тогда мне нужно время. Дело сложное, непростое дело.

Назначается дата следующего заседания. И практически нет сомнений, что на нём будет принято решение. Какое оно будет – последний вопрос, который нам осталось выяснить.